Примерно в двух метрах от земли ствол разделялся на две толстые ветви. На одной из них я устроил себе наблюдательный пункт. Все «налеты» на огороды соседей начинались здесь. С высоты было хорошо видно, где растут огурцы, помидоры и предел ребяческих мечтаний – арбузы, дыни и сахарный тростник.

И вот погибал мой верный товарищ. Мой друг детских лет. Он боролся, он выбрасывал новые побеги, но, пожив немного, они погибали. И вот дерево умерло. Но за нашей хатой, в двадцати метрах от нее, уже поднялся в небо молодой ствол ее отпрыска. «От чего же ты погиб, мой друг?» - думал я, оплакивая ее. Обкопав на глубину около метра, я взялся за топор и начал рубить. Вдруг сноп искр сыпанул из-под топора. Так бывает, когда топор попадает на камень или металл. Это был металл. Это был след войны – головка бронебойного снаряда, глубоко вонзившегося в ствол моего друга. Двадцать восемь лет дерево жило с этим страшным «подарком» войны. Снаряд вошел в ствол с западной стороны. Это был Их снаряд. Он не пощадил и дерева. Так вот почему твой ствол начал гнить как раз с этой стороны от самой земли до развилки. Ты был смертельно ранен,  мой товарищ, но мужественно боролся за жизнь. Ты долго хранил в себе след войны, чтобы через 27 лет показать его поколению, которое не знало ужасов войны. Она калечит не только людей, но и природу. Ту колыбель, из которой вышел и сам человек. Погубите природу – погубите себя».

А из головки снаряда мой старший брат сделал слесарный керн».

Я тоже никогда не видела войны, разве только в кино и по телевидению, но рассказ отца тронул меня до глубины души. Я зримо представила войну в виде страшного, беспощадного чудовища, которое уничтожает не только людей, но и природу.

СЛЕД ВОЙНЫ

(РАССКАЗ ОТЦА)

Ах, война, что же ты сделала,

подлая…

Б. Окуджава

Я очень люблю своего папу. Мы дружим, часто бываем вместе, о многом откровенничаем.

Сейчас он полковник в отставке. Всегда с гордостью говорит о своей работе: «Служил Отечеству, служил людям». Его отец, мой дедушка, защищал Родину в страшные годы войны с фашистами, был ранен. Многое испытал. Когда разговор заходит об этом тяжелом времени, папа особенно взволнован, а мне – хочется плакать.

Вот один из рассказов.

«Мы жили в маленьком кубанском хуторе с красивым названием Красносельск. Когда я родился, четыре года как небо было мирным. Война окончилась, природа ожила. Дождевые воды занесли землей воронки от снарядов. Трава нежно укрыла собой страшные рубцы на теле земли. Выросли новые деревья. Но следы войны остались. Она напоминала о себе скрежетом осколка под лопатой, ржавыми патронами и снарядами, которые извлекали из земли люди в солдатских шинелях. А порой она напоминала о себе страшным в мирной тишине взрывом. И тогда я слышал неудержимый крик чьей-то матери. Она уже начинала забывать о войне, но война не хотела уходить из ее памяти без кровавой жертвы. И вот она взяла. Погиб молодой пахарь, погиб молодой смельчак, жаждущий отвоевать у войны еще один изуродованный ею клочок земли. Снова пришли солдаты, вновь искали след войны. Снова  траншее за хутором раздавались страшные взрывы бомб, от которых вылетали стекла в окнах ближних хат. Так продолжалось многие годы.

Но вот уже я отслужил срочную службу и вернулся в родной хутор. Двадцать пять лет прошло, как закончилась война. Умирали от ран войны фронтовики. Мы же знали о войне только по рассказам взрослых и кинофильмам. Все реже встречались немые следы войны. Но они еще встречались.

У нас во дворе росли три огромных шелковицы. Летом тень от них покрывала весь наш уютный двор. Это были старые, в три обхвата деревья. Они видели войну. Они были свидетелями, как фашисты вырубали наш сад, чтобы партизаны не могли делать им «пиф-паф». Они видели, как варвар топил печь яблонями. Но этих трех красавиц не коснулся бездушный топор. И вот теперь они стоят, немые свидетели страшных деяний тех, которые называли себя «лучшими на земле их». Они медленно погибали. И поэтому их ягоды были особенно вкусны. Так бывает всегда: кто пережил горе и лишения, особенно добр, особенно заботлив к ближнему.

Сначала умерла одна из них. Ей было 39 лет. Тридцать девять годовых колец насчитал я. Вслед за ней умерла вторая. И вот смерть неумолимо приблизилась к третьей. К самой моей любимой шелковице…